Автор: Вахид Гази
May 06 2017

 Из цикла "Следы памяти"

Стоял жаркий карабахский июль далекого 1975-го года, когда мы строили "крепость" на проглядывавшем

как на ладони месте палаток-шатров своих родителей, старших родственников; эти палатки-шатры они возводили на дороге между родником Турш-су и деревней Дамганлы, расположенной в зеленом лесу, распростершемся вниз от Ванк до Колатага (который мы называли Коладайы).

В те времена, когда мы, стайка мальчишек, расчищали от мусора самую "стратегическую" позицию в лесах Коладайы, куда приходили летовать и наши прадеды, когда мы строили из земли "крепость", мастерили из веток всевозможное оружие, строили ограду и разбивали "военный лагерь", совершали "боевые вылазки" – утром наверх в Гандзасарский монастырь, вечером - вниз в палатку бабушки за продуктами. В те самые времена даже фильм "Рембо" еще не был снят.

Гандзасарский албанский монастырь мы "брали" в один заход, но "удержать" не могли. Потому что никак не получалось взобраться на самую высокую его точку, где раньше висел колокол и где сейчас устроили себе гнезда сотни голубей, шарахавших в стороны при нашем появлении. Мы даже не брали себе копейки, брошенные паломниками в покоящийся в полумраке монастыря́ толстый каменный сундук с выдолбленной посередине прорезью. Нельзя было. Без "трофеев" интерес к монастырю пропадал быстро, и мы покидали его "без боя", чтобы заново "покорить" вершину. Таким вот образом мы не становились его хозяевами. Много позже мы поймем: исторические памятники, словно прекрасная женщина или драгоценное украшение – если не заявишь свои права ты, кто-нибудь другой обязательно это сделает.

Зайти в палатку и набить мешок продуктами было просто, сложнее было пронести "трофей" из палаточного городка (впоследствии здешние люди станут обитателями совсем другого палаточного городка) в "военный лагерь". Как правило, набег совершался в палатку бабушки, ибо вход в нее был широко открыт, как и сердце ее хозяйки. В отличие от других палаток бабушкина не "оберегалась". Но при выходе из нее приходилось проходить мимо нескольких других временных жилищ и многочисленных острых на глаз женщин. Опытные разведчики хорошо справлялись с этой задачей.

Порой мы совершали "миротворческие" визиты в Дамганлы. Деревня "сдавалась" нам без боя. Армянские мальчишки, наши ровесники, ненавидели нас, но отступали будто перед солдатами "армии победителя". Мы не совались в эту деревню без двоюродного брата Эльшана – самого старшего среди нас. Если с нами был Эльшан, они нас боялись, а без Эльшана их боялись мы.

Как только в наших карманах появлялись хоть какая-то мелочь, мы чинно заходили в магазин, к тому же не на деревянных лошадках, участвовавших в наших "военных походах", а с машинами из проволоки. Говоря сегодняшним языком, самой крутой тачкой была та, у которой красовались ночные фары из пузырьков из-под пенициллина. Одежду тоже приводили в порядок, ведь мы шли в деревню армянских девочек, которым лукаво подмигивали у родника.

Все эти военные походы и миротворческие визиты подытоживались большим пиром в нашем лагере – трапеза тех, кто покорил все земли от монастыря и до деревни. Чего только тут не было? От лемберанского арбуза до аскеранского лимонада, отварной ходжалинской картошки до печенья "Спорт" и "Барбариса", порой даже появлялась жареная курица и степанакертское мороженное. Настоящий пир победителей.

Субботы с воскресеньями проходили дружно и шумно. Из города приезжали многочисленные родственники, друзья и приятели. И все на машинах, груженных продуктами. Арбузы и дыни чуть ли не вываливались из кузова. Изобилие порождает страсть – случалось и не раз, что мы запускали арбузы вниз по склону.

Дымил самовар, потрескивал костер, тлели угли в мангале. Когда не было посторонних, накрывали одну большую скатерть, а когда приходил кум – лесничий Шахин и другие посторонние гости, накрывали три скатерти: для мужчин, женщин и детей. Рассказывали, что кум Шахин однажды повстречался в лесу с медведем и убил его. Может, так оно и было, а может, это проистекало от желания армян мифологизировать Шахина в качестве выдающегося героя – "Наш Шахин задаст трепку десяти мужчинам, он самого медведя в лесу придушил!"; ведь местные армяне впадали в уныние от каждого появления тюрков-мусульман, которые на протяжении долгих лет приходили в эту местность летовать.

Кум Шахин никогда не приходил с пустыми руками. Он приносил всякую добычу из находившегося под его контролем бескрайнего леса, приносил из реки сетки с форелью. Конечно, доставал и тутовку из чухи. Я уплетал пойманную им речную рыбу с аппетитом, так как сами мы рыбу ловить не умели. Рыбы в Хачынчае походили на Гюльчатай – героиню знаменитого фильма, которая ненароком уронив чаршаб, от стыда натягивает себе на голову подол юбки. Речная вода была столь чиста, что казалось, рыбы в этой прозрачности стыдятся посторонних глаз, потому они либо вонзались в ил бешеным скачком и мутили воду, либо прятались среди камней.

Однажды лесничий Шахин принес убитую косулю. Она была меньше джейрана и чуть крупнее ягненка. Он сам ее освежевал, сам зажарил. С того самого дня я возненавидел и его самого, и его коня рыжей масти, и винтовку, которая до тех пор приводила меня в восторг.

Вот уже немалое время я наблюдал издали, из нашего "лагеря" в лесу одну косулю, которая каждый день в одно и то же время приходила напиться в одной и той же речной заводи. У нее был робкий взгляд, трепетная поступь. Между ней и мной возникли особые отношения, напоминающие присущую нынешним временам виртуальную любовь через интернет-чаты. А сейчас группа мужчин, включая моего отца, поедала мясо маленькой косули, вполне могущей оказаться именно той самой – "моей".

Это стало первым "кровавым" пиршеством в моей жизни. В ту ночь, лежа на допотопной железной кровати в бабушкиной палатке, я заснул со слезами на глазах.

Утром я проснулся с мокрым лицом. Но то были не слезы. Ночью начался дождь. Для меня нет естественного, природного звука, точнее шума роднее и ближе, чем звук дождевых капель, барабанящих в брезентовую крышу палатки. Капля дождя, просочившись сквозь тугие нити палатки, разбилась на тысячи осколков и оросила мое лицо. Вот так наступило мое очередное счастливое утро в Карабахе…

Но ни этим днем, ни в другие дни я больше так и не встретил "свою" косулю.